Философ с ружьем

Был у нас на курсе молодого бойца один парень. Чудной такой. Выделялся среди массы программистов и электронщиков, которыми был укомплектован курс.

В универе этот крендель учил то ли историю, то ли философию, то ли и то и другое. В дополнение имел низкий медицинский профиль, посему от всяческих физических нагрузок был освобожден справкой.

Курс, на самом деле, и так был особый, составленный из студентов, в большинстве своем репатриантов из бывшего союза, служба которых должна была начаться только через пару лет. Предварительная пристрелка юных академиков.

К студентам затесалась случайная парочка коренных израильтян. Будущих, так называемых, джобников – солдат тылового фронта: водителей, поваров, или, если совсем повезет, поднимателей и опускателей полкового знамени. Разнообразные джобы бывают в израильской армии.

Ошалевшие от изобилия русского мата, джобники даже не старались вписываться в атмосферу этого пионер-лагеря. Также, с трудом, вписывался в компанию и наш кудрявый гуманитарий. Не возникало суровой мужской химии между ним и остальными. Да и слишком откровенно выпячивал он свою неприкосновенность от физических нагрузок. Спорил с командирами. Дерзил. И когда остальные, случайно или нарочно разъярив сержанта или, не дай бог, старшину, отжимались или бегали на песчаный холм, философ писал сочинения.

При наличии справки, сочинения были единственным способом наказать философа. Но тематика заданных ему текстов страдала унылым однообразием. Не стимулировал армейский быт фантазию наших полководцев. Поэтому исписывал он страницу за страницей, старательно аргументируя, почему нельзя злить командный состав, почему не разрешается оспаривать приказы сержанта, и почему не стоит забывать винтовку на кровати, когда в трусах идешь в душ. Размах для мысли гуманитария был скуден, а количество страниц, заданных ему командирами, было равно количеству отжиманий, посему, чтобы скосить размеры взысканий, приходилось ему спорить по поводу размера почерка.

В те редкие вечера, когда объем работы пером шел с опережением, присоединялся философ перед сном к курилке, где с превосходством рассказывал угрюмым программистам и электронщикам, что служить он не пойдет, ибо вытащит себе самый низкий – двадцать первый – профиль по здоровью, который автоматически освободит его от армии.

И если многие хорохорились и грозились сделать подобное, редко кому действительно удавалось увильнуть от службы. Философу удалось.

Как мне стало известно несколько лет спустя, уже будучи на службе, он нарочно прострелил себе плечо из личного оружия, чтобы заработать статус душевнобольного. И, похоже, армия статус душевнобольного благоразумно ему дала, избавив обе стороны от этого неловкого мезальянса.

А недавно я впервые увидел его с тех пор. Прошло почти двадцать лет. Он потерял кудряшки, повзрослел и лицо приобрело жесткие мужские линии. Худой, загорелый и жилистый, философ выгружал продукты из ящика, заполняя ими полки в овощной лавке.

У меня нет морали к этой истории. Жизнь причудлива, несправедлива и повороты судьбы предсказать никому не дано. И кто посмеет утверждать, что студент истории и философии не может быть счастливым разнорабочим. И сколько видим мы вокруг депрессий и неврозов у людей с успешными карьерами и, казалось бы, сложившимися кошерными судьбами.

Но глядя на то, как он вываливал помидоры на полку, я почувствовал, что тогда, двадцать лет назад, его жизнь сделала тот главный поворот, вернуться после которого на главную магистраль практически невозможно.

Leave a reply:

Your email address will not be published.