Истории израильского хайтека. Часть Третья. Лебединая песня профессора.

Часть Первая. Зачатие.
Часть Вторая. Код.

Психологи говорят, все мы носим маски. Позитивные, циничные, умные. Маски для друзей, маски для работы, маски для сварки. Психологи говорят, наш характер и есть совокупность наших масок.

Профессор Авраам Кацнельсон масок не носил. В далеком детстве, когда Абраша готовился стать профессором и в коротких шортиках на подтяжках сопел над геометрическими задачками, он не нашел время изготовить свой собственный набор масок на все случаи жизни. Вернее, все случаи жизни Абраши сводились к изучению математики, поэтому и маска нужна была лишь одна. Мама с папой, довольные, что мальчик хорошо учится и не слоняется с хулиганами по улицам, тихонько прикрывали дверь в его комнату и на цыпочках уходили на кухню, чтобы не мешать ребенку познавать науки.

“Посмотри на Абрашу у Кацнельсонов”, – орала соседка на своего сына, “Занимается весь день. Толк из него выйдет. А ты, оболтус, по улицам шляешься целыми днями! Лоботряс!”.

Лоботряс Ицик послушно стоял по стойке смирно, потупив бритую лопоухую голову. Он ждал, пока у мамы закончится красноречие и она вернется к куриному супу на плите и корзине грязного белья, поджидавшей еще с утра. В больших семьях воспитанием занимались в коротких перерывах между стиркой и готовкой, и Ицик терпеливо ждал конца педагогического пароксизма родительнецы, чтобы убежать на улицу и шляться до вечера с такими же оболтусами и лоботрясами, как он сам. И пока Абраша оттачивал техники вычисления катетов, Ицик создавал свой арсенал масок. Никто не знает, кем вырос Ицик и получился ли из него толк, как в тайне уповала его мама. Но из Абраши получился математик.

Позже, будучи уже усатым и грузным мужчиной, Абраша познал компьютеры, и они придали второе измерение его, до сих пор одномерной, жизни. Новая наука не принудила его к изготовлению новой маски. Мозг профессора не обременял себя мыслями о способах общения с человечеством. Он не только не отдавал себе отчета, о многообразии человеческих характеров, но даже не подозревал о существовании характеров, как таковых. В бесконечной петле его мозг, как заводной, бродил по лабиринтам точных наук, и даже во сне ему снились элегантные этюды на языке C++. Когда профессор по необходимости выходил из кабинета, с его лоснящегося, небритого, обрамленного толстыми очками лица не сходило досадное раздражение. Люди мелькавшие перед глазами, секретарша Брурия с дурацкой улыбкой, Лони, караулящий у кабинета, все они служили лишней бутафорией на алгоритмической сцене его мозга.

—–

В то роковое утро профессор по своему обыкновению пришел на работу рано. Он не глядя махнул рукой Брурие и на всех парах двинулся вглубь офиса, что-то злобно бормоча себе под нос.

– Профессор! – из кабинета выскочил Лони. – Профессор, поговорить надо. Мы сегодня…
– Развелись тут! – крикнул кому-то в пустоту профессор и, сотрясая портфелем, промаршировал по коридору к своему математическому генштабу, вступив в глубину которого, решительно захлопнул за собой дверь.

Офис был практически пуст, и кроме Игоря с Михаилом, пьющих на кухне кофе, никто не заметил вопиющего нарушения субординации.

– Что-то наш профессор не в духе сегодня, – озвучил свое наблюдение Игорь. – Лони с наскока нахамил. Кричал в коридоре. Портфелем тряс.

– С ж..ж..женой опять посс..с..орился, – отвечал Михаил. – Т..ты мне скажи лучше, ты д..дописал прокси для с..синтезиса?

Опытные люди говорят, что в программировании существуют лишь два характерных затруднения: инвалидация кеша и наименование обьектов. Синтезис и стал продуктом второго затруднения. Амбициозность его названия скрывала неограниченные возможности, которыми Лони козырял в переговорах с венчурными капиталистами и советом директоров. По задумке синтезис, сверх-секретный алгоритм которого, был возложен на плечи Авраама Кацнельсона, служил мозговым центром системы Trollify. Это детище фантазии Лони методом дедукции должно было помогать начальству следить за продвижением работы в организации, отделяя критические задачи от менее критических, предупреждая об возможных проектальных рисках и всячески кляузничая на подчиненных, когда те опаздывали со сроками выполнения своих задач. Синтезис собирался изменить корпоративный мир к лучшему, а также обогатить весь штат сотрудников нашей фирмы. И если насчет первого иллюзий никто не питал, то насчет второго облизывался каждый. Имя синтезис несло в себе либо светлое будущее, либо мыльный пузырь. На покатых плечах профессора лежала серьезная ответственность.

– Мне интегрировать его с п..п..плагином еще на прошлой неделе надо было, – продолжал Михаил, – Я на лыжах в..в..в Аргентину в воскресенье кататься еду, а интеграция еще ни сном ни д..д..духом.

– Миша, ты о работе разговаривать имеешь право только после кофе. И вообще, кто в Аргентину на лыжах кататься ездит?

– Т..так я д..д..допил, – Михаил обиженно показал пустой стаканчик, – И что, ты никогда не слышал про Ушуайя?

– А я не допил, – сказал Игорь, показывая полный, – И нет, про Ушуайая я не слышал. Отдыхать меня жена возит в Турцию, в пятизвездночную гостиницу с бассейном, тремя ресторанами, массажем и детским клубом. В Ушуайе есть массаж и детский клуб?

В кухню вальяжно, как граф, вошел Лони.

– Это вы, господа, профессора обидели?
– Лони, поскольку профессор разговаривает только с тобой, обидеть его мог, соответственно, только ты.

Отсутствие в иврите обращение на Вы помноженное на общее в стране пренебрежение к формальностям позволяли начальству и подчиненным определенный уровень панибратства. К тому же иметь с Лони другого вида отношения не представлялось возможным.

– Со мной, по всей видимости, он тоже уже не разговаривает, – ответил Лони, и внезапно меняя тему, спросил: Михаил, ты интеграцию закончил, а то я слышал, тебе в Аргентину ехать на днях?

Миша многозначительно посмотрел на Игоря. Тот ответил за обоих.

– Лони, я думаю, мы сделаем народу Аргентины большой подарок, если Миша вместо лыж продолжит интегрировать синтезис с плагином.
– Юмор.р..ристы, – Михаил бросил бумажный стаканчик в ведро и направился в туалет, вход в который пролегал через кухню,

В комнате Лони зачирикал мобильник и тот, потеряв аристократический лоск, длинными прыжками ускакал обратно в свой обширный кабинет, обставленый кожаными диванами, гигантский письменным столом и фотографиями детей, которых он видел исключительно спящими. Одновременно открылась входная дверь и в офис вошла невыспавшаяся Ирис. Она медленно проковыляла к секретарше, положила голову на стойку и прошептала: Брурия миленькая, сделай мне кофе.

Брурия захихикала и взяв Ирис за руку повела на кухню. Внезапно из-за дверей профессора раздался громкий озлобленный рык, за которым последовал треск телефонной трубки, разлетающейся на куски. На пороге возник обитатель комнаты, взъерошенный и дикий, как дикобраз. Крепко вцепившись в портфель, профессор пронесся мимо стойки секретарши, чуть не задел плечом полусонную Ирис и, рявкнув “Доигрались черти малохольные!”, пролетел ураганом по кухне, скрывшись в туалете. Через секунду из туалета послышался хлопок закрывшейся двери кабинки и наступила тишина. Еще через секунду из туалета, испуганно оглядываясь, выбежал Михаил.

– Кто р..р..раздел профессора?

Рубашка на профессоре по пути в туалет категорически отсутствовала. В полном молчании работники Trollify страшными глазами смотрели друг на друга, не понимая, как вести себя в такой нештатной ситуации.

– Я полицию вызову, – первой нарушила тишину Брурия.

Игорь возразил.

– Да, подожди, не спеши, может ему там полегчает. Глядишь, рубашку оденет.
– Сколько можно это терпеть! – как с цепи сорвалась она, – орет постоянно, грубит. Я тут тоже работаю в конце концов!

Пока Брурия выплескивала свой гнев в пространство кухни, в туалете снова завозились. Михаил предусмотрительно отошел подальше от двери и, на всякий случай вооружившись одноразовой вилкой, занял оборонительную позицию у холодильника. Остальные окопались у эспрессо машинки. Мрачные и непоколебимые, коллеги собирались дать профессору решительный отбой.

В туалете что-то грохнуло, раздался крик “Давно пора было!” и в последовавшей тишине до кухни донесся шум воды. Либо профессор мыл руки под брандспойтом, или в Trollify начинался потоп. Спустя несколько секунд, профессор спокойно вышел из туалета и, не замечая ощетинившихся программистов во главе с секретаршей, прошествовал в свою обитель. На профессоре красовалась синяя рубашка с белой эмблемой на переднем кармане. Штанов на профессоре не было.

– Как я и предполагал, рубашку он одел, – озадаченно вымолвил Игорь.

Брурия метнулась в кабинет Лони. Долго кричала и трясла пальцем у его лица. Закончив отповедь промаршировала к своему рабочему месту, сердито плюхнулась на стул и скрестила руки на груди, выжидающе буравля взглядом кабинет боса.

Спустя несколько мгновений мрачный Лони наконец вышел. Он постучал и не дожидаясь приглашения зашел к профессору. Через десять минут полностью одетый Авраам Кацнельсон со своим неразлучным портфелем вышел из офиса Trollify и больше никогда туда не возвращался. В тот же день осиротевший синтезиз был вручен Игорю со всеми математическими выкладками и алгоритмичеким блеском.

– Брурия, таки похоже надо сантехника вызывать. Профессор голыми руками унитаз сломал, – крикнула Ирис из туалета.
– Голыми н..н..ногами, – съязвил Михаил.

Профессора я встретил через несколько лет в лифте одной из уважаемых фирм Тель-Авива. Он был полностью одет, торжественен и держал в руках свой старый портфель. Подозреваю, что Авраам Кацнельсон меня не узнал. Мы молча поднялись на пятый этаж, где он маршем пронесся по коридору и исчез в одном из кабинетов, решительно закрыв за собой дверь. Никто так и не узнал, была ли у профессора жена.

Продолжение следует.

2 comments: On Истории израильского хайтека. Часть Третья. Лебединая песня профессора.

Leave a reply:

Your email address will not be published.