Жизнь и смерть одной стиральной машины

На заре репатриации, а именно где-то в середине 90-х, я был молодым и безденежным студентом. Родители в то время еще только собирались получать медицинскую лицензию, мама не работала и учила иврит, папа сторожил склад и тоже учил иврит. Деньги в нашей семье уходили в основном на квартплату, индюшиные грудки и проезд на автобусе. Как правило, суммы наличных, переходившие в мои руки из маминых, были ничтожно скромны, посему на сигареты, пиво и бильярд приходилось зарабатывать самому.

Одним летом, после долгих и безуспешных попыток найти подработку, свела меня судьба с Амноном. Амнон, когда-то давно приехавший в Петах-Тикву из Марокко, являлся обладателем длинного загорелого носа,  худого долговязого туловища  и двух грузовиков, на которых во всю длину кузова красовалось Перевозки Амнона: незатейливое, но зато очень честное название его фирмы. В дополнение к этому богатству,  Амнон  к тому моменту имел двух сыновей (по одному на грузовик)  и жену, которая по совместительству служила секретаршей в этой достопочтенной семейной конторе. По утрам, часов в 6:30, она набивала своими устрашающими длинными ногтями мой номер телефона и, так никогда и не поверив в мои языковые способности, предельно просто говорила: ‘Михаель, еш авода. Бо’. В переводе на русский эта короткая фраза означала: Михаэль, есть работа. Приходи.

И Михаэль шел.

Работа у Амнона была незатейлива, скучна и весьма вредна для моей поясницы. Помимо бедного студента, работниками фирмы являлись два неразговорчивых румына, каждый величиной с трех-дверный платяной шкаф. Выражения лиц этих атлантов не менялись во время работы практически никогда. Коробку ли с книгами, трюмо или рояль несли мои коллеги, с их угрюмых лиц не сходила мрачная решительность и тоска по родному селу. Вдвоем они выполняли львиную часть работы, оставляя мне жалкие крохи: сумки с одеждой, горшки с цветами и стулья. Я не жаловался, но чувствовал себя чуточку неудобно и капельку неполноценно, в тайне восхищаяясь литой мускулаторой и техникой переноски холодильников этих сильных бывалых мужей.

Иногда, на большие работы, к нам на помощь приходил Виталий. Виталий носил усы, и был умным, интеллигентным и потому очень грустным индивидуумом. Он жил в каморке на улице Штампфер и упорно, с завидным постоянством пил дешевую водку. Когда я злился на сыновей Амнона, которые частенько раздражали меня своей откровенной глупостью, он тихо мне говорил: ‘Михаил, перестаньте так нервничать. Ну что вы ожидаете от людей, которые всю жизнь провели в чужих подъездах?’. Виталий считал себя философом, и когда он появлялся на  работе, дни проходили немножечко осмысленней.

В один из таких дней, когда Виталий был больше трезв, чем пьян, и выносил вместе со всеми скарб из квартиры очередного клиента, один из сыновей Амнона превзошел мои самые смелые ожидания относительно своих природных дарований в области мозгов.

Все началось с того, что стиральная машина отказалась проходить в дверной проем. Такая нештатная ситуация по понятным причинам требовала вмешательства начальства, которое спустя несколько минут, неохотно покинув прохладную кабину грузовика, появилось на пороге технического балкона в футболке с уже знакомой надписью Перевозки Амнона и банкой кока-колы в руке. Поставив банку на подоконник, начальство деловито повертело стиральной машиной в районе двери, но, как и следовало ожидать, ее габариты отказались меняться при появлении руководящего лица. Ничтоже сумнящеся, с явным апломбом опытного грузчика, начальство заявило: ‘Будем  спускать на веревках’, после чего исчезло вместе с кока-колой.

Виталий улыбнулся, закурил и занял наблюдательный пост в углу балкона. Спустя минуту, когда сигарета моего коллеги еще не достигла даже середины, вернулся сын Амнона, в руках держа что-то походящее на лассо и несколько пластов картона. Ловко, минут за десять, стиральная машина была упакована в картон и обвязана веревками со всех физически возможных сторон. ‘Бо, Алекс’ – велело мне начальство. Запомнить мое имя было выше его достоинства. Все мы для сыновей Амнона были Алексами: и я, и Виталий, и кажется оба румына. Вместе, с сомнением поглядывая друг на друга, мы подняли стиральную машину, и, облокотив ее на подоконник, вопросительно уставились на нашего лидера. Виталий закурил следующую. Лидер колебался.

Я посмотрел вниз, куда по плану должен был плавно спуститься наш груз. 3-й этаж, 7-8 метров, и трава, блекло-желтая от палящего августовского солнца. На лужайку из ближайшего куста ровнехонько под балкон вышла кошка. Она остановилась, присела и стала лизать свои лапы. ‘Пошла вон, дура!’ – на разных языках раздалось свыше. Кошка, спокойно долизав конечности, поднялась и, игнорируя мат с балкона, потрусила дальше. ‘Ялла’, нетерпеливо дал команду Амнон младший, видимо наконец принявший нелегкое решение. ‘Ялла, так ялла’. Мы надавили и стиралка медленно стала перемещать центр тяжести в сторону неизвестности.

Следующие события произошли стремительно и необратимо. Как только вес стиралки переместился с подоконника на веревки, они издали прощальный звонкий треск и весело задорно лопнули. Стиралка, совершенно обескураженная своей нетипичной для электроприборов ситуацией, неуклюже кувыркнулась в воздухе, и истерически махая трубкой отвода воды, устремилась к земле с совершенно типичным ускорением в 9.81 метров в секунду в квадрате. Меньше, чем через ту самую секунду, на выжженную солнцем траву, на которой буквально мгновение назад мирно лизала свои лапы местная кошка, приземлилось 70 килограмм отборной немецкой электроники, которые в одно мгновение превратились в 70 килограмм отборного немецкого металлолома.

‘Ебать-копать’ – было все, что смог исторгнуть мой испуганный рот. Сын Амнона, бледный, с дрожащими руками смотрел на хозяина квартиры, который за секунду до первого и, как видимо, последнего полета стиралки, зашел на балкон чтобы проверить, как идут дела. Судя по лицам работников фирмы Перевозки Амнона дела шли не очень.

Хозяин подошел к окну и глянул вниз. Там уже собирался круг заинтересованных шумом соседей, ведомых к месту происшествия уже знакомой нам кошкой. Если бы кошка могла говорить, она бы с ужасом поведала достопочтенной публике, что ее четвертая жизнь могла закончиться прямо вот здесь, под грудами картона и кучей белых кривых железяк. Хозяин, еще не совсем связав хлам на траве со своим имуществом обернулся назад, и взгляд его упал на  осиротевший пыльный угол балкона, где еще сегодня стирала его носки надежная, как весь гражданский флот, стиральная машина фирмы Бош, с которой он планировал не расставаться еще долгие счастливые годы. Понимание пришло мгновенно, и цвет его лица приобрел уже знакомые бледные окраски.

Я спустился вниз. На пороге дома полулежа, сотрясаясь от смеха, рыдал Виталий. Я зажег сигарету и затянулся. Солнце стояло в зените. Курить было слишком жарко и противно, но я втягивал едкий дым через силу, морщась и кашляя. Вышел сын Амнона. Он бросил недобрый взгляд в нашу сторону, сел в грузовик и куда-то уехал. Через час у хозяина квартиры была новая стиральная машина. Растроганный он выдал нам по 100 шекелей чаевых. – Спасибо, ребятки, – приговаривал он, – в следующий раз обязательно вас позову. Чаевые конечно же достались в том числе и сыну Амнона.

Я доработал на перевозках до конца сентября, после чего начался второй курс университета, и работать по утрам я больше не смог. С тех пор ни Амнона, ни сыновей я больше никогда не видел. Его жена уже не будила меня утренними звонками и моя поясница уже не болела вечерами после работы. Но еще долго после этого лета, проезжая мимо пустыря, на котором ночевали грузовики Амнона, я с грустью вспоминал его небольшую семью, непутевого Виталия, серьезных румынов и стиральную машину, которая закончила свой век на выжженной солнцем лужайке, ебнувшись на нее с восьмиметровой высоты.

Leave a reply:

Your email address will not be published.